Европейский приговор

После 2015 года в Европе стала разворачиваться настоящая социально-демографическая катастрофа. В качестве причины можно выделить соединение двух ключевых факторов: спад рождаемости и рост иммиграции. 

Рождаемость европейского населения, начав снижение в середине 1960-х годов, вскоре опустилась ниже уровня демографического воспроизводства (СКР 2,1) , а с середины 2010-х годов стала снижаться ещё быстрее и на сегодняшний день опустилась ниже рубежа 1,5 ребёнка на одну женщину – это в среднем по Европе, а в ряде стран уже подходит к рубежу 1 ребёнок на одну женщину.

В то же самое время произошла резкая интенсификация иммиграции из Азии и Африки – миллионы инокультурных иммигрантов изменили облик городов и образ жизни Западной Европы.

Кумулятивный эффект иммиграционного цунами и естественной убыли европейцев ставит под вопрос жизнеспособность европейских наций.

Обвал СКР в развитых странах с уровня около 2 до уровня около 1 эксперты справедливо связывают с наступлением «эры гаджетов», важнейшим социальным эффектом которой стало растущее одиночество. Сети и персональные онлайн-развлечения заменяют для молодежи общение в реальном мире. Обозреватель Financial Times Джон Берн-Мердок приводит факты, свидетельствующие о том, что в Европе и США доля молодых людей, регулярно встречающихся с друзьями или коллегами, резко сократилась.

Ниже на первых двух графиках отмечено усреднённое количество часов бодрствования в сутках, которое проводят в одиночестве люди разных возрастов в США и Великобритании. Третий график показывает рост числа одиноких молодых людей в Европе.

Рост времени одиночества и числа одиноких

Как видим, в 2010 году молодые люди в США и Великобритании проводили в одиночестве в среднем 4 часа в сутки, а в 2023 году время одиночества у молодёжи увеличилось почти до 6-ти часов в сутки. Если в 2010 году каждый десятый молодой человек в Европе не общался с друзьями или знакомыми хотя бы раз в неделю, то в 2023-м — уже каждый четвертый. В результате, естественно, стало формироваться меньше пар и семей, и соответственно рождается меньше детей.

Следует подчеркнуть, что перед нами не исключительно стихийный процесс. Так называемая эпидемия одиночества – результат максимизации индивидуализма как мировоззренческого принципа и поведенческого паттерна, который осознанно и последовательно культивируется в элитарных и массовых коммуникациях цивилизации Запада и выросшего из неё глобального Постмодерна.

Кроме того, очередное этапное снижение рождаемости в развитых странах связано не только с ростом одиночества. Например, навязываемое в качестве социальной моды и даже новой культурной доминанты присоединение к ЛГБТ альтернативно одиночеству, однако, такая социализация никак не способствует ни укреплению института семьи, ни демографическому росту.

Легализация однополых браков, по меткому замечанию Эммануэля Тодда, позволяет точно датировать обнуление религии в странах Запада, но в ещё большей степени, прямо и непосредственно эта политическая мера направлена на отмену семьи. Совсем не случайно, а закономерно новый обвал рождаемости в развитых странах совпал с новой сексуальной революцией, которая, превознося как «гуманитарное право» желание каждого блудного сына или дочери изменить свой пол, отрицая половую дихотомию человечества, по сути, отрицает уже хомо сапиенс как вид.

Итак, ступени снижения рождаемости отмеряют стадии атомизации глобально урбанизирующегося и коммуникационно концентрирующегося человечества. При этом социально-психологическую атомизацию людей, включая их растущее физическое одиночество, нельзя рассматривать и понять в отрыве от проекта антропологической трансформации, который целенаправленно и поступательно реализуется в интересах глобализированного финансового олигархата. Основными параметрами указанной трансформации являются как раз максимизация человеческого индивидуализма и элиминирование естественно-исторических форм социальности, включая религии, этнокультурные идентичности, институт семьи и суверенные нации.

Не в меньшей, если не в большей, степени рукотворным является и второй триггер социального кризиса в Европе – иммиграционное цунами.  Либеральная иммиграционная политика стартовала в Европе, в первую очередь в Великобритании, ещё в 1980-е годы – как часть перехода к «постиндустриальному» финансовому капитализму с демонтажом послевоенного эгалитарного социального государства и либерализацией налоговой системы в интересах элит («рейганомика» в США,  «тэтчеризм» в Великобритании). Перенос производств на периферию капиталистической мир-системы и привлечение иммигрантов с периферии в развитые западные страны имели одну и ту же мотивацию – сокращение издержек капитала на оплату труда.

Со временем к импорту рабочей силы добавился импорт мозгов (привлечение иностранных студентов и специалистов) и капиталов из развивающихся стран. Иммиграция обосновывалась эконом-демографическими резонами: необходимо поддерживать рост населения и потребительского рынка, пополнять «человеческий капитал» и молодёжные страты по мере старения и естественной убыли коренного населения. Актуальность такого подхода во многом определялась расширением Евросоюза, нацеленного на освоение и поглощение Западной Европой экономических и демографических ресурсов «освобождённой» европейской периферии. Колониальная суть новомодного паневропеизма обнажается по мере движения на Восток, так что «европеизация» Украины уже по определению означала её утилизацию.

Ситуативный «европеизм» и относительная умеренность иммиграционной политики, позволявшие хотя бы надеяться на будущую ассимиляцию растущего числа иммигрантов, были забыты и отброшены в 2010-х годах. Евросоюз открыл двери навстречу нашествию иммигрантов из Африки и Ближнего Востока, которое во многом было спровоцировано американско-британской политикой управляемого хаоса. Тем самым Евросоюз нанёс себе тяжёлое, возможно смертельное, увечье.

В Европу переселилось ещё несколько миллионов чуждых и даже враждебных европейской культуре иждивенцев. К началу 2020-х годов стало окончательно ясно, что иммигранты никогда не будут ассимилированы принявшими их европейскими нациями. Наоборот, нации-реципиенты подверглись радикальной культурной деформации и дезинтеграции. А как может быть иначе, если, например, в Исландии и Швеции доля переселившихся иностранцев превысила 20% населения – и это без учёта потомков иммигрантов, которые тоже ведь не стали природными скандинавами. В Нидерландах абсолютное большинство жителей крупнейших городов страны составляют иммигранты и их потомки: Амстердам (55,6 %), Гаага (55,6 %), Роттердам (52,3 %), — это уже не Голландия.

Глобальный экспертный мейнстрим исполнен утверждениями о пользе иммиграции для экономики принимающей страны; Международная организация по миграции, Управление верховного комиссара ООН по делам беженцев, Департамент по экономическим и социальным вопросам ООН, Международный валютный фонд и, конечно же, Европейская Комиссия призывают не останавливать, а расширять поток иммиграции в развитые страны. Заметим, однако, что либеральная иммиграционная политика и замещающий иммиграционный рост населения, как минимум, не уберегли Европу от погружения в стагнацию.

В этой связи обратим внимание на альтернативные исследования экономического эффекта иммиграции, проведённые в Нидерландах и Дании. В 2003 году Центральное бюро планирования правительства Нидерландов (CPB), в 2010 году независимый исследовательский институт Nyenrode Forum for Economic Research (NYFER), в 2021 году Амстердамская школа экономики в составе Амстердамского университета (UvA) на основе подробных данных Центрального статистического бюро Нидерландов (Nederlandse Centraal Bureau voor de Statistiek — CBS) рассчитали затраты и выгоды иммигрантов на протяжении всей их жизни, от рождения или иммиграции до эмиграции или смерти. Результаты трёх исследований показывают, что иммиграция оказывает негативное влияние на принимающую страну – финансовые затраты на иммиграцию огромны[1] и ставят под угрозу существующую систему социального обеспечения.

Исследователи Амстердамской школы экономики выяснили, что только иммигранты из развитых западных стран, а также из Израиля, Сингапура, Тайваня, Южной Кореи и Японии вносят положительный вклад в голландскую экономику. Вклад всех остальных групп иммигрантов является негативным[2]. Иммиграция из незападных стран обходится дороже всего. 

Чистый финансовый вклад иммигранта первого поколения в зависимости от возраста

Источник: Ван де Бик Дж. и др. (2021). 

На графике по вертикальной оси Oy отмерен чистый вклад в бюджет, по горизонтальной оси Ox – возраст; тёмно-синим обозначены коренные голландцы, светло-синим – западные иммигранты, жёлтым – незападные иммигранты, красным – все иммигранты в целом.

В Дании анализ фискально-бюджетного вклада иммигрантов сделан министерством финансов. Хотя методология исследований в двух странах отличается (в Нидерландах считали пожизненный баланс между бюджетными расходами и доходами, в Дании – годичные показатели), результаты оказались очень схожими. Характерно, что журнал Economist, приведя выкладки датских финансистов, не оспорил их по существу, а лишь воспроизвёл общую проиммиграционную повестку.

Чистый финансовый вклад коренных датчан и иммигрантов

Здесь мы видим, что устойчивый плюс дают только «западные иммигранты» (которых немного), тогда как иммигранты из стран Ближнего Востока и Северной Африки (которых большинство) в среднем ни в какой момент своей жизни не приносят датскому государству финансовой выгоды. Приведённые цифры включают данные по потомкам иммигрантов, в основном второго поколения, поскольку третье поколение пока очень молодое. Учитывая негативное экономическое влияние большинства иммигрантов, около 70% из которых - незападные, датчане и западные иммигранты должны больше работать, чтобы датское государство не обанкротилось.

Исследователь Emil O. W. Kirkegaard проследил высокую корреляцию между сокращением чистого финансового вклада и ростом уровня насильственных преступлений граждан по странам их происхождения.

Распределение показателей чистого финансового вклада и уровня насильственных преступлений по странам происхождения граждан

Источник: Emil O. W. Kirkegaard по данным министерства финансов Дании и данным правительственного доклада за 2023 год об иммигрантах в Дании.

Таким образом, данные финансистов и данные полиции складываются в ясную и красноречивую картину: иммигранты в своём большинстве финансово убыточны для государства и увеличивают преступность, причём чем меньше они работают, тем больше совершают преступлений.

Запущенное в Европу иммиграционное цунами окончательно разрушило европейский образ жизни, характерной чертой которого когда-то была безопасность. Растущий вместе с числом иммигрантов криминальный и террористический потенциал перешёл в новое качество, переделав Европу под себя. На карте, фиксирующей частоту грабежей в европейских странах, хорошо видна прямая связь уровня преступности с долей населения, которую составляют иммигранты.

Как видим, наиболее высоки шансы быть ограбленными у жителей и гостей Парижа, Барселоны и Брюсселя. В рейтинге по индексу преступности Франция «обогнала» Алжир, Мексику, Уганду и с большим отрывом «лидирует» в Европе. Бельгия превратилась в «наркогосударство», где идут мафиозные войны за главные центры наркоторговли Старого Света – столичный Брюссель и портовый Антверпен, через который ежегодно поступает наркотиков на 50-60 миллиардов евро. В Швеции тридцать лет назад почти не было преступлений с применением огнестрельного оружия, а сегодня это заповедник этнического бандитизма, где перестрелки и бомбометание происходят чуть не ежедневно; «шведские» шайки детей-убийц наводят ужас по всей Северной Европе.

Сегодня мы фиксируем своего рода тектонический сдвиг: многие западноевропейские страны обошли США в негативном рейтинге числа убийств на сто тысяч населения. Этот факт тщательно скрывают Евростат и Департамент по экономическим и социальным вопросам ООН[3], публикуя давно уже неактуальные благостные данные, которые противоречат общеизвестным реалиям, лишь часть которых упомянута выше. При этом статистика умышленных убийств по странам доступна в открытой базе данных Управления ООН по наркотикам и преступности[4]. Так что любой желающий может подсчитать среднегодовое число убийств и соотнести его с численностью населения соответствующей страны. 

С учётом уже достигнутых социально-экономических результатов и видов на будущее миграционная политика Евросоюза и большинства стран «Старой Европы» выглядит иррационально и самоубийственно. Но это лишь в том случае, если рассматривать ситуацию в парадигме национальных интересов, реализуемых национальными элитами. Между тем, европейские элиты в абсолютном большинстве случаев мыслят в парадигме глобального либерального проекта и реализуют совсем не национальные интересы.

О целеполагании глобалистских элит неожиданно много говорит посыл мейнстримной публикации учёных Лейденского университета: «Мигранты обходятся европейским правительствам дешевле, чем их коренные граждане». Правда, это лишь первый слой смысла, а второй состоит в том, что сами европейские правительства не должны обходиться слишком дорого настоящей глобалистской элите, которая и определяет европейскую политику.    

Уже не сражающаяся Франция

Франция, как и все развитые страны[5], переживает сегодня очередное этапное снижение рождаемости. Отличие Франции от остальной Европы состоит в том, что долгое время республике удавалось поддерживать число рождений близким к уровню естественного воспроизводства, ещё в 2010 году СКР по стране составлял 2. Да и при сегодняшнем снижении рождаемости лучший показатель в Европе по-прежнему остаётся за Францией.

Лучшая в Европе рождаемость – отнюдь не спонтанный демографический эффект, а результат системной и последовательной государственной политики.  Свыше 4% ВВП Франции идёт на финансирование разветвленной системы пособий и льгот, поощряющих многодетность. Не ограничиваясь финансовым поощрением деторождения, государство поддерживает институциональную систему ухода за детьми до трёх лет и систему обязательного дошкольного образования, что помогает семьям совмещать родительство и работу. Долговременная и достаточно эффективная просемейная политика подтверждает гуманизм и социальное качество Французской Республики.  

Основы французской просемейной политики были заложены в 1945-1946 годах правительством Шарля де Голля, которое создало Французский национальный институт демографических исследований и ввело систему денежных выплат и налоговых льгот для стимулирования семейных пар заводить не только первого, но также второго и третьего ребенка. В результате, с 1946 по 1975 годы население метрополии Франции выросло на 12,5 миллионов и достигло 52,6 миллионов человек – главным образом за счет естественного прироста населения.

Во французском социальном дискурсе институциональная система поддержки семей с детьми и детского развития обычно связывается с влиянием левых партий. Это так, но это лишь часть правды. Французская модель государства всеобщего благосостояния в целом, а просемейные и пронаталистские её элементы особенно, возникли в контексте послевоенного национального подъёма и вдохновлялись идеей возрождения Франции. То есть левая концепция «всеобщего благосостояния» добавляла социальной широты и актуальности классическим буржуазным идеям республики, гражданской нации и патриотизма.

Вместе с тем, французская модель государства всеобщего благосостояния изначально содержала в себе злокачественный элемент: пособие на детей и льготная аренда жилья для семьи не были связаны с гражданством. Такая с виду гуманная открытость на деле попирает базовый принцип гражданской нации: связь прав с обязанностями гражданина. Чем шире практика раздачи пособий и льгот приезжим соискателям, тем больше государство дискриминирует собственных граждан.

При либеральной миграционной политике прекраснодушная модель «гуманитарного убежища» превращается в парадоксальный – официально государственный, но антинациональный по сути – институт привлечения и расширенного воспроизводства инокультурных потребителей «всеобщего благосостояния», производимого принимающей нацией. Соискатели пособий в массе не становятся патриотами[6] принимающего государства, хотя натурализуются – если не в первом, то во втором поколении – как номинальные «граждане». При этом новые граждане зачастую продолжают жить компактными этническими общинами и всё более обширными диаспорами.

Миграционная политика во Франции никогда не была жёсткой. Неэффективная борьба правых президентов и кабинетов с нелегальной иммиграцией при левых президентах и кабинетах сменялась массовой легализацией нелегалов под лозунгами их интеграции; легальным иммигрантам разрешалось перевозить семьи. И вот, в 1990-е годы сошлись три источника и составные части нового качества французской иммиграции. Во-первых, французское государство под воздействием Евросоюза либерализовало режим пребывания и натурализации иммигрантов, а также получение гражданства детьми иммигрантов[7]. Во-вторых, услуги национальной системы социального обеспечения стали доступны иммигрантам в полном объеме. В-третьих, этноконфессиональный состав иммиграции стал преимущественно афро-азиатским.

Кумулятивный эффект не заставил себя ждать. Открытость Европы, доходящая во Франции до позитивной дискриминации[8], в сочетании с демографическим взрывом в Африке и последствиями «арабской весны» запустили миграционное цунами. Многодетность в растущих иммигрантских анклавах поддерживается за счёт французского государства. Часть иммигрантов (не менее 100 тысяч ежегодно) и все их подрастающие дети де-юре пополняют ряды «французов» и для официальной статистики становятся неотличимой частью французской нации. Между тем этнические анклавы в Париже, Леоне и Марселе расширяются, уплотняются и всё более закрываются от французских соседей и властей. Интеграция иммигрантских диаспор оказалась обратно пропорциональной росту их численности.

Французское государство действует не в национальных интересах постольку, поскольку государственные верхи приняли и реализуют глобалистский проект. В логике глобалистского проекта происходящие метаморфозы выглядят вовсе не катастрофично, а закономерно, ибо нациям пришла пора отмирать. Левая часть политикума в этом пункте сходится с глобалистами, но тактично меняет тему отмирания французской нации оптимистической тезой о естественной «креолизации» французов, рассчитывая, что новые французы будут благодарно голосовать за левых политиков. Все вместе носители мейнстримного дискурса толерантности в политике, массмедиа и академической среде ангажированы борьбой с «расистской теорией Великого Замещения»[9] куда больше, чем составлением объективной картины происходящего.

В качестве успокоительного обычно тиражируются следующие «объективные факты»: иммигранты дают 19% всех рождений в стране, значит 81% рождений приходится на коренных француженок; уже во втором поколении у детей иммигрантов рождаемость снижается до того же уровня, что и у коренных француженок, - таким образом, вклад иммигрантов во французское деторождение скромен, а более высокая рождаемость в их среде – лишь краткосрочный эффект[10].

Теперь посмотрим, о чём идёт речь на самом деле. В 1975 г. французский СКР опустился ниже уровня популяционного воспроизводства. С тех пор население Франции росло главным образом за счёт привлечения иммигрантов и за счёт расширенного воспроизводства их общин: хотя во втором поколении в этих общинах СКР снижался до среднефранцузского уровня, зато в первом поколении иммигрантов неизменно наблюдался бэби-бум. Итак, коренное французское население уже полвека как не растёт, а иммигрантские диаспоры сильно выросли, во-первых, в силу постоянного притока и роста общего числа иммигрантов: 4,4 млн. (7% населения) в 1999 г.; 7,3 млн. (11% населения в 2023 г.)[11]; во-вторых, в силу естественного демографического роста, который во Франции сконцентрирован исключительно в иммигрантских диаспорах.

Поскольку дети иммигрантов получают французское гражданство, естественный демографический рост диаспор десятилетиями остаётся неучтённым и как бы невидимым. Во всяком случае для носителей мейнстримного дискурса, говорящих о том, что свыше 80% деторождений приходится на «коренных француженок». Но если вместо фикции «коренные француженки» употребить здесь корректное определение «француженки по паспорту», то 80% сразу исчезнут и, хуже того, превратятся в вопрос, который принципиально не желают обсуждать творцы и носители мейнстримного дискурса.

С 1975 по 2024 гг. население Франции выросло почти на 14 млн. человек. Совершенно очевидно, что этот прирост имеет иммиграционное происхождение. То есть иммигрантов и их потомков во Франции должно быть никак не менее 14 млн. или 21% сегодняшнего населения. По оценкам демографа Мишель Трибалат, в 2018 г. прямые потомки иммигрантов составили 7,5 млн. чел. или 11,2% от общей численности населения, а по оценкам INSEE, в 2018 г. во Франции проживало почти 6,5 млн. иммигрантов, или 9,7% населения, - итого получаем те самые 14 млн. или 21% населения в давно минувшем 2018 году.

Если сегодня численность иммигрантов составляет 7,3 млн., а соотношение числа иммигрантов и числа их прямых потомков остаётся таким же, как в 2018 г. (коэффициент 1,15 – по логике, он может расти, но не уменьшаться), прямое потомство иммигрантов сегодня составляет 8,4 млн. человек. Итого получаем иммигрантское сообщество численностью 15,7 млн. чел., или 23,6% населения страны.

Что касается вклада в деторождение. В 2018 г. иммигранты, составляя 9,5% населения, давали 19% всех рождений. Применяя тот же коэффициент 2, получаем, что в 2024 г. иммигранты, составляя 11% населения, дали 22% всех рождений. К этому нужно прибавить деторождение среди прямых потомков иммигрантов уже с коэффициентом 1 – это ещё 12,66% всех рождений. Таким образом, вклад иммигрантского сообщества во французское деторождение составляет 34,66%.

 Ещё в 2011 г. Мишель Трибалат подсчитала, что из трёх поколений почти 30% людей во Франции в возрасте до 60 лет имели иммигрантское происхождение. Напомним, что людей с иммигрантским статусом на тот момент было 5,5 млн. или 8,5% населения. Так что доля иммигрантов относится к общей доле резидентов иммигрантского происхождения с коэффициентом 3,5. Применяя этот коэффициент (который мог только вырасти), получаем актуальную картину: иммигранты, составляя 11% населения, вместе со своими прямыми потомками составляют уже 23,6% населения, а общее число жителей с иммигрантскими корнями в трёх поколениях составляет 38,5% населения Франции.

Изменение состава населения как-то связано или, как минимум, совпадает со снижением экономической мощи Франции (седьмая экономика с 3,21% мирового ВВП в 1999 г.; девятая экономика с 2,26%  мирового ВВП в 2023 г.) и уж точно обуславливает новые, ранее немыслимые характеристики французского образа жизни: самая большая в Европе преступность; 12,8 убийств на 100 тысяч населения в среднем за год; 217 600 краж со взломом в год, то есть примерно 600 взломов в сутки; новый обычай: массовые поджоги машин и всеобщая мобилизация полиции в новогоднюю ночь; абсолютное первенство Парижа на Европейском континенте по частоте ограблений.

Французский урок позволяет понять, как происходит глобалистское превращение институтов национального государства в фактор поражения нации. Так, созданный при Де Голе и нацеленный на национальное возрождение мощный институциональный комплекс поддержки семей с детьми с принятием французской элитой глобалистского проекта трансформировался в самый большой в Европе инкубатор по расширенному воспроизводству иммиграционных диаспор.

Великобритания начинает и проигрывает

Направляющим центром глобализации до последнего времени выступали США, однако роль Великобритании была не меньшей. Что и понятно, поскольку глобализация суть апгрейд системы капиталистического колониализма, историческое авторство которой принадлежит именно Великобритании. Разбирая глобализацию по ключевым элементам – парадигма «постиндустриализма» с «ценностями постмодерна»; «человеческий капитал» + «зелёная повестка» в качестве целей развития; финансовый капитализм, транс-национальные корпорации, общий рынок образования со стандартным классификатором и глобальным рейтингом в качестве инструментария развития; купирование демографического взрыва на глобальном Юге и миграция молодёжи из бедных стран в богатые – мы всякий раз обнаруживаем британцев в качестве если не разработчиков, то первостепенных лоббистов и выгодоприобретателей.

Итак, британская элита входит в ту головную часть транснационального финансового олигархата, которая определяет его глобальную миссию и «дорожную карту». В Европе именно Великобритания задавала моду на «финансилизацию» капитализма, аутсорсинг реального сектора экономики, усекновение национального рабочего класса и либерализацию иммиграционной политики. Английским словом diversity стали обозначать ценностную модель нового европейского социума, прикрывая радикальную смену смысла, ибо с 1980-х годов осторожно, а затем всё более и более громко, речь шла о стирании этнокультурных идентичностей, то есть уже не о Европе наций, но о Европе без наций.

Ключевая роль британской элиты в планировании и осуществлении глобализации по логике вещей должна была обеспечить стратегический выигрыш Великобритании. До поры, такой выигрыш можно было видеть в большом душевом ВВП, финансовом могуществе Лондонского Сити и высоком рейтинге британских университетов. Однако пробил час, и сказочные плоды глобализации оказались приземлившейся тыквой. При этом ущерб и убытки главным образом несёт не номинально британская элита, а Британия как нация – исторические народы Англии, Уэльса, Шотландии и Северной Ирландии, соединённые короной в национальное государство.

За четверть века экономический вес Великобритании заметно снизился: с 3,14% (9 место) мирового ВВП в 1999 г. до 2,19% (10 место) в 2023 году. В реальном секторе снижение ещё более значительно – родина промышленной революции уже не входит в десятку главных мировых производителей. Усыхание британской экономики во многом является следствием – именно следствием, а не причиной – надлома британской государственности. А другим фундаментальным последствием и одновременно усилителем надлома британской государственности является депопуляция её нации-носителя. Все три фактора усиливают друг друга и создают кумулятивный эффект национального саморазрушения.

Депопуляция британцев проявилась в середине 1970-х годов, когда число смертей превысило число рождений. В ответ на демографический кризис была принята либеральная иммиграционная политика, нацеленная на замещение стареющего коренного населения с растущей долей иждивенцев молодыми и менее «дорогими» иммигрантами. Так что наблюдавшееся в конце прошлого и начале нынешнего века повышение британского СКР до уровня 1,8 - 1,9 обеспечивалось за счёт более высокой рождаемости у первого поколения иммигрантов, а поступательный рост населения Великобритании – за счёт постоянного притока всё новых иммигрантов.

К 2020 году, по оценкам ООН, в Великобритании проживало 9 552 110 иммигрантов или 14,1 % населения страны – это больше, чем численность населения Шотландии и Уэльса вместе взятых. Впрочем, приведённые цифры устарели и не отражают весь масштаб происходящего. Тенденцию можно оценить по статистике деторождений. В 2023 г. 37,3% детей родились у родителей, один или оба из которых родились за пределами Великобритании, чаще всего в Индии либо Пакистане. Причём число младенцев небританского или смешанного происхождения в 2023 г. увеличилось на 35,8% по сравнению с 2022 годом. Вот так, от года к году, у нас на глазах происходит эпохальный демографический, этнокультурный переворот.

Точнее, переворот начался в конце прошлого века, резко ускорился с началом XXI века и на сегодня уже совершился. Драматургию и хронологию заката Британии можно изучать, например, по этнической демографии Бирмингема (см. диаграмму).

Этническая демография Бирмингема с 1951 по 2021 год

Источник: https://en.wikipedia.org/wiki/Demographics_of_Birmingham

В 1951 г. Бирмингем, второй город Великобритании по населению, был на 99,6% белым. К 2021 уже лишь 44,4% населения составляли белые британцы и ирландцы, ещё 4,3% относились к иным европейским этносам — в сумме 48,7%, то есть менее половины. 31% указали себя азиатами, 11% заявили, что они – чёрные.

Манчестер, первый в мировой истории промышленный город, символ Промышленной революции, с началом XXI века также пережил обвальное сокращение коренного населения. Если в 1971 г. Манчестер был на 95.8% белым, то к 2021 г. британцев и ирландцев  оставалось лишь 48.7%.; ещё 8.1% горожан составляли мигранты европейского происхождения.

Наибольшей степени «этническое разнообразие» достигло в столице Великобритании, где при переписи населения в 2021 г. практически две трети жителей назвали себя представителями этнических меньшинств, а доля белых британцев среди новорожденных сократилась уже до 21%. В Лондоне есть боро, где доля белого британского и ирландского населения за 60 лет сократилась с 97% до 15%.

Лейборист пакистанского происхождения Садик Хан, с 2016 г. занимающий пост мэра Лондона, предельно ясно резюмировал то, что произошло с британской столицей, разместив на своём официальном сайте фото молодой белой семьи с детьми на прогулке вдоль Темзы напротив здания парламента с подписью: «Не представляют настоящих лондонцев». Совершенно ясно, что разговоры об «этническом разнообразии» прикрывают неуклонное сокращение коренного населения Британии и вытеснение его из крупнейших городов страны.

Прямым следствием замещения коренного населения иммигрантами и их потомством является снижение доли молодёжи, получившей среднее полное образование. В 2011 г. этот показатель в Великобритании составлял 93,3%, а через десять лет снизился до 84,5%. Вряд ли, указанным цифрам можно полностью верить, но сама тенденция показательна.

Ещё одним очевидным эффектом является рост преступности. Сегодня на каждые 100 тысяч населения Великобритании в среднем за год приходится 6,1 убийств – несколько десятилетий назад такое невозможно было представить в благополучной и безопасной Европе. За 2023 г. в Англии и Уэльсе было зарегистрировано 273 076 краж со взломом – больше, чем во Франции, которая возглавляет список стран Европы по индексу преступности.

Ярким проявлением нового качества криминальной ситуации и социального неблагополучия стала беспрецедентная для британского государства проблема нехватки мест в тюрьмах. Поочерёдно правящие партии нещадно ругают друг друга за неспособность найти решение и последовательно снижают ту часть тюремного срока, после отбытия которого преступники могут быть выпущены из тюрем для освобождения дефицитных тюремных мест. В свою очередь возглавив кабинет, Кейр Стармер одобрил планы по освобождению некоторых заключённых после отбытия 40% срока, а не обычных 50%.

Совершенно очевидно, что починить старый пенитенциарный конвейер такими мерами невозможно, ибо неспособность государства обеспечить законное наказание за преступления лишь стимулирует рост преступности. Тем не менее осенью 2024 г. в рамках программы по досрочному освобождению заключенных одномоментно были выпущены из тюрем около 2 тысяч преступников. Здесь важен и сам прецедент, а ещё более – мотив массового выдворения заключённых. Дело в том, что места в тюрьмах срочно понадобились для заключения участников антииммигрантских беспорядков. 

Протесты и даже погромы случились после того, как в Саутпорте сын мигрантов из Руанды ворвался с ножом в детский клуб, убил трёх маленьких девочек, ранил пять детей и несколько взрослых. Премьер-министр Великобритании пообещал «тотальное возмездие», которое не заставило себя ждать. Журналистам под угрозой уголовного преследования запретили называть убийцу. Все участники протестов, включая родителей убитых детей, были названы ультраправыми насильниками. В связи с беспорядками было произведено 1280 арестов и предъявлено почти 800 обвинений.

Весной 2025 г. британское правительство дало окончательный ответ той части британского общества, которое с сочувствием откликалось на лозунг: «Мы хотим вернуть нашу страну». Совет по вынесению приговоров рекомендовал магистратам и судьям обращать пристальное внимание на этническую и религиозную принадлежность преступника перед вынесением вердикта. Такая рекомендация означает введение «двухуровневой» системы правосудия, при которой «этнические и религиозные меньшинства с меньшей вероятностью попадут в тюрьму». Обновлённые руководящие принципы Совета по вынесению приговоров вступили в действие 1 апреля 2025 г., и теперь мы знаем точную дату окончательного обнуления национального государства в Британии. 

Однако есть одна британская традиция, которая остаётся неизменной при всех метаморфозах британской государственности и тектонических сдвигах в её социальном субстрате. Речь идёт о традиционном британском неравенстве. Ведь только ангажированным англофильством буржуазных кругов в странах догоняющей модернизации можно объяснить нелепую привычку поминать Британию – законченный образец капиталистической олигархии – в разговорах о представительской «демократии». По величине децильного коэффициента (13,8) Великобритания превосходит даже США. Среди развитых стран больший децильный коэффициент имеют только Израиль и Чили.

Британский пример со всей наглядностью показывает: как только транснациональный капитал – главный заказчик и бенефициар глобально-либеральной идеологии – добивается желаемого освобождения от нелиберальной опеки государства, такой капитал окончательно превращается в антинациональную силу, притом могучую и решающую. По мере утверждения собственников транснационального капитала в традиционной  олигархической роли так называемого «глубинного государства» нации, историческое государство не только утрачивает свой национальный характер, но и трансформируется в аппарат эксплуатации и угнетения «своей» же титульной нации.

Когда-то создание национального государства имперского типа сделало Великобританию гегемоном Нового времени. И вполне закономерно, что разрушение исторического национального государства превращает Британию в малую, тающую на глазах, геоэкономическую и геополитическую величину. Именно поэтому британский урок глобалистского вырождения и олигархической деградации национального государства имеет всемирно-историческое значение.

[1] Согласно исследованию Амстердамского университета, чистая стоимость жизни мигранта из незападной страны составляет 300 000 евро на человека. В случае с мигрантами, ищущими убежища, эта цифра более чем в два раза выше. В среднем мигрант, ищущий убежища, из стран Ближнего Востока или Северной Африки обходится Нидерландам в 625 000 евро.

[2] Это относится и к мигрантам из Восточной Европы, которые обходятся в среднем в 50 000 евро (в ценах 2016 года) на одного иммигранта, поскольку они, как правило, работают на низкооплачиваемых должностях и, следовательно, платят меньше налогов и взносов в фонд социального страхования, чем среднестатистический гражданин Нидерландов, в то время как их расходы на образование, социальное страхование и налоговые выплаты выше.

[3] United Nations Department of Economic and Social Affairs ведёт статистику выполнения целей устойчивого развития, а уровень умышленных убийств является целью №16.1.1. устойчивого развития.

[4] United Nations Office on Drugs and Crime ведёт специализированную статистику по уровню умышленных убийств: https://data.un.org/DocumentData.aspx?id=491#33

[5] За исключением Израиля.

[6] Это нейтральная характеристика объективной логики процесса, а в конкретно-исторической ситуации Франции многие иммигранты из бывших французских колоний, особенно из Алжира, мотивированы не только французскими пособиями, но и желанием свести счёты с Францией, рассматривая пособия как репарации.    

[7] Дети иммигрантов, даже не выражая своего желания, получают гражданство Франции, если они прожили в стране пять лет после того, как им исполнилось одиннадцать.  

[8] Например, субсидируемое государством социальное жильё используют прежде всего мигранты – 57% африканцев Сахеля, 52% гвинейцев, 49% алжирцев, 44% марокканцев – и только 11% коренных французов.

[9] Идея книги о «Великом замещении» народа Франции возникла у писателя Рено Камю при редактуре путеводителя по департаменту Эро, когда выяснилось, что население старых поселений полностью изменилось, - Камю считает себя диагностом, а не теоретиком. 

[10] Volant S., Pison G., Héran F. (2019). French fertility is the highest in Europe. Because of its immigrants? Population & Societies, 568 (July–August 2019). https://www.ined.fr/en/publications/editions/population-and-societies/french-fertility-highest-europe-immigrants

[11] По оценке INED, не считая 5,6 млн. отдельно учитываемых иностранцев, и без учёта нелегальных иммигрантов, которых никто не может сосчитать.